Серому попугаю Жако нравились женщины. Не пернатые серенькие самочки, а недоступные, безмерно влекущие дочери прародительницы Евы. Они могли быть натуральными блондинками с полными бедрами и пышной грудью, вылезающей из лифчика, или брюнетками с едва обозначенным бюстом и стройными ножками – попугая лихорадило при виде любой из них. Одного появления симпатичной дамы было достаточно, чтобы птичье сердечко стонало от страсти.

  За свою долгую жизнь серый попугай сменил  немало хозяек, что позволило ему накопить причудливый опыт будуарных отношений. Женщины привыкли к его постоянному присутствию, обнажались, примеряли трусики, занимались любовью. Они нисколько не стеснялись попугая, выставляя на показ наиболее интимные стороны своей жизни. Редко кому доводилось видеть то, на что Жако взирал с завидным постоянством. В такие минуты его глазки пылали желтым огнем, но женщины легкомысленно относили это к особенностям природы пернатых.  Можно сказать, что  они совращали попугая, соблазняли изо дня в день округлостями своих тел, кружевным бельем, дразнящей речью. Впрочем, тут не было злого умысла, ведь Жако оставался для них забавной  птицей. Но, будучи в некотором роде мужчиной, попугай страдал, скучнел, выщипывая перышки, не подпускал к себе серых самок и предавался фантазиям – самым смелым и дерзким, на которые был способен. Не стоит забывать, что, подглядывая и подслушивая с утра до вечера, он изучил женщин не хуже записного ловеласа. Он знал все тайные места, все трепетные уловки, способные воспламенить дам. Нередко он потешался, наблюдая за тщетными попытками мужчин преуспеть в постели. В глубине души Жако не сомневался, что сумел бы дать женщине намного больше. Ревновал ли он? Вне всякого сомнения; день, когда бывшему  любовнику указывали на дверь, становился праздником в его достаточно серой жизни.

  И вот он представлял, что было бы, если…Совершенное безумие, но вдруг…Он лежит около хозяйки, обнимает ее крылом и дотрагивается кончиком пера, очень нежно, вот здесь и здесь, чувствует упругую полную грудь и низ живота, и там… О, там потребуется вся мягкость, на которую способны его перья, и весь опыт, и такт. Любовная игра продолжается долго, возможно, всю ночь, пока она сама не откидывается в изнеможении на подушку, изумляясь способностям Жако. А он касается клювом ее полураскрытых губ и гордо удаляется в свою клетку.

   На утро она обзванивает  всех подруг и рассказывает о попугае. Рассказывает ровно столько, насколько позволяют приличия, но и этого будет достаточно, чтобы зажечь дамское воображение.  Sapienti sat, добавил бы он, если бы знал латынь.

  Так, мечтая, раскачивался Жако на жердочке. Вверх -  вниз, вверх – вниз… Рядом ритмично скрипела кровать под двумя разгоряченными телами. Но разве это могло помешать полету его фантазии?

  - А, собственно, почему? – размышлял Жако. – Почему у этого хряка больше прав, нежели у меня? Я живу с ней не первый год, клюю зернышки из ее рук, знаю таблетки, которые она принимает от головной боли, любимый цвет колготок и запах духов. Мы, можно сказать, созданы друг для друга, но моя женщина мне не принадлежит. По нелепой, трагической случайности я родился попугаем. И сижу в этой дурацкой клетке.

  Жако подумал, что было бы справедливо поменяться местами с хряком. Он засмеялся, представив, как перепуганный мужик станет почесывать мордочку о прутья, тоскливо наблюдая за постельными утехами серого попугая и его возлюбленной.

  Сейчас на Сером не было ничего, кроме гладких блестящих перьев пепельного цвета. Его тело, сжавшись до немыслимых размеров, оказалось жалким и беззащитным. Он распластал крылья, стремясь прикрыть позорную наготу, забился в угол клетки, перепуганный, растерянный. Привычный мир рухнул в одночасье,  но его потрясенное сознание отказывалось принять новую реальность, и он решил, что бредит наяву. Он лихорадочно заметался по клетке, надеясь вернуться в тепло женского лона.  Увы,  искусанные металлические прутья  не оставляли никакой надежды. Грязный пол был усеян шелухой, от запаха птичьих испражнений кружилась голова. Вопль ужаса вырвался из раскрытого черного клюва, но Светка, извивающаяся в мужских объятиях, услышала короткий хриплый клекот и вряд ли придала ему значение. Это был конец, и он явился Серому в виде черной гудящей воронки, наполненной сверкающей всепоглощающей пустотой. Его втянуло в круговорот, завертело, швырнуло вниз. И на самом дне он успел заметить острые металлические колья, похожие на те, что окружали его ловушку.

   - Что, что случилось?- отрывисто спросила она, не открывая глаз.

Сергей, которого все звали просто Серый, застыл в нелепой позе. Совершенно некстати он увидел себя в тесной загаженной клетке, такой потерянный и беспомощный, такой брошенный. Тоска ледяными иглами проникла в его трепещущее сердце, и оно замерло, словно  выпавший из гнезда птенец. Слеза скользнула по его щеке. Серый зажмурился, чтобы прийти в себя и отогнать  странное видение.

- Ну, где ты? – повторила Света, не понимая, что все кончено.

Серый отлип от женского тела. Какое то время он растерянно смотрел на Жако, а тот на человека, воображая себя самцом, ведущим извечный безрассудный поединок за право обладать. Впрочем, попугаю первому наскучило меряться силой. Он погасил желтые вспышки в  зрачках и равнодушно отвернулся.

     Серый дотронулся до женщины, стараясь  как-то загладить свою вину. Она сжалась, чтобы не расплакаться. А он все не мог забыть ужас, испытанный  только что и запах птичьего кала, перемешенного с кормом. Непостижимое перевоплощение в попугая Серый объяснял секундным помутнением рассудка вследствие накопившейся усталости. Он действительно чувствовал себя неважно и подумал, что Светка слишком резва для него.

  - Ты знаешь,- сказал Серый, - нас тут словно трое. Этот твой попугай…Все подглядывает да подслушивает. Мне кажется, его самое сокровенное желание, это забраться к тебе в постель.

  - Неплохая идея,- ответила Света.

У Серого окончательно испортилось настроение. Он хмуро наблюдал, как молодая женщина надевала лифчик, отвернувшись к стене.

  Их связь продолжалась целых полгода. Вначале его даже забавляло, что Светка жила в одном подъезде с ним. Ему нравилось, что у него появилась любовница, это льстило его самолюбию, приятно щекотало нервы, придавая хоть какое то значение однообразной череде дней. В его тусклом размеренном существовании, лишенном ярких событий, появилось необременительное, как ему представлялось, приключение, острая приправа к постной и давно остывшей семейной пище. Ему также казалось, что еще немного, и он сбросит всегдашнюю апатию, вспомнит, что можно радоваться от души и быть счастливым. Но и в объятиях любовницы он оставался запертым в клетке своих страхов. Пожалуй, они лишь усилились. Он боялся соседских сплетен, боялся, что жена выкинет его из дома, если узнает. А то, что рано или поздно все откроется, он не сомневался. Еще Серый боялся свою любовницу, способную в припадке ревности Б-ог знает на что. И поэтому  каждую среду он отправлялся на седьмой этаж, где жила Света, и они занимались любовью под неусыпным оком попугая. Серый не пользовался лифтом из-за опасения встретить жену. К Свете он вваливался потный, задыхающийся после стремительного подъема, а потом спешил спуститься домой. Возвращаясь после очередной  интимной встречи, Серый старался не смотреть в зеркало. Такая жизнь стала утомлять его, он уговаривал себя, что уж это свидание точно будет последним. Но наступала среда, и он снова тащился на седьмой этаж. Совокупляясь с любовницей в чужой унылой постели, он прислушивался к шорохам за дверью.

   Снизу, сквозь бетонное перекрытие, доносились приглушенные звуки, и Серому казалось, что он слышит  голос жены, разговаривающей по телефону и стук ее каблучков, и шум льющейся воды на кухне. Он представлял, как жена двигается по квартире, наскоро перекусывает чем-то холодным, а потом, вернувшись в коридор, снимает туфли.  Некоторое время она сидит тихо, наслаждаясь покоем. Ее глаза полуприкрыты, а пальцы ног оживают  в мягких тапочках. В такие минуты ей не нужен никто. Потом она ставит своего любимого Грига, отдаваясь чарующим звукам "Ноктюрна".  Музыка усыпляет ее, и она ложится на диване, укрывшись пледом…

  Резкий, бьющий по нервам  звонок заставил Серого приподняться в постели.

  - Черт… Ты ждешь кого-то? – спросил он шепотом.

Полуодетая Светка накинула халат и прокралась к дверному глазку. Вернулась она заметно побледневшая.

  - Это муж…

  - Ты же говорила, что развелась с ним, - сказал Серый, лихорадочно соображая, что делать.

  - Развелась,- подтвердила Света. – Только он вернулся недавно. Теперь таскается по ночам, проверяет, с кем я сплю.

Они затаили дыхание, прислушиваясь. С той стороны было тихо.

  - Не вздумай открывать,- тихо сказал Серый, облизывая пересохшие губы. – Он решит, что никого нет и уйдет.

Света покачала головой.

  - Этот не уйдет. До утра будет сидеть на коврике, как собака.

Они вздрогнули, услышав приглушенную возню за дверью. Удар звонка, пронзительный и нетерпеливый, потряс хрупкую тишину. Серый чувствовал, как пот струился по лицу, собираясь на подбородке тяжелыми каплями.

  - Света, я знаю, ты дома! Открывай, дрянь! – крикнули за дверью.

  - Не открывай! – просипел Серый.

  - Ну да, если его не впустить, он поднимет на ноги весь подъезд, - ответила Светка.  – Может,  поговорить с ним?

Она взглянула на Серого и поняла, что рассчитывать ей придется только на себя.

  - Сделай одолжение, не впутывай меня в эти дела! С самого начала я опасался, что вляпаюсь в какую-нибудь историю. Заниматься пошлыми разборками с твоим мужем, даже если он бывший – слуга покорный! Согласись, это банально…и глупо. И что теперь, прикажешь в шкаф залезать?

  - Ну, зачем в шкаф? – сказала Света. – В шкафу пыльно, да и места маловато. Ты, вот что, иди на балкон, подыши свежим воздухом.

  - А если он нападет на тебя?

  - Не волнуйся, милый, все будет очень хорошо, – криво улыбнулась Светка и потрепала его по щеке.

  На темном балконе сушилось постельное бельё. Дрожащие на ветру простыни, похожие на белые полотнища сдавшейся армии, приятно пахли свежестью.

   В бескрайней ночи, обступившей его, горели окна соседних домов, далекие и равнодушные, как звезды. Здесь не было ни неба, ни земли, лишь звенящая пустота пространства и теплый  ветер, нахлынувший с реки. Мир казался совершенным, как и тысячи лет назад. При виде этой равнодушной красоты, Серому захотелось плакать. Совсем, как в детстве, когда он стоял перед отцом и просил прощения, и боялся, что его не простят.

  "Обещаю Тебе",- обратился он к искрящейся бездне со слезами на глазах,- "если выберусь из этой заварухи, все будет иначе".

  Его квартира находилась как раз под балконом. Он представил себе, как жена разогревает шницели, то и дело поглядывая на часы. Прямо под ним, в спальне уютно горит торшер, на кровати валяется неоконченная книга, его ждут к ужину. Еще не поздно перевернуть страницу и начать новую главу их жизни, где не будет лжи, грязи, где люди просто любят и доверяют друг другу.

  Серому захотелось домой так сильно, что у него перехватило дыхание. Он поглядел вниз, в темную бездну, наполненную ветром и мерцающими звездами. Мир притих  в ожидании.

  "Ну же, - подумал он или услышал,- ты сможешь.  Сделай это".

  Серый потрогал тяжелые простыни, провисающие едва ли не до пола... Если связать их между собой, как раз хватит, чтобы достичь нижнего этажа. Он не чувствовал страха высоты, а его истосковавшееся сердце наполнилось неизведанным ранее ликованием.

  - Птичка Б-жия не знает ни забот и ни труда, – подмигнул Серый кому то. Он гордился собой, гордился, что смог перешагнуть через барьер. Оказывается, свобода была рядом, на расстоянии вытянутой руки.  Серый ухватился  за  скрученную простыню, обвел затаившийся мир сияющими глазами и начал спускаться домой.

  Тихо, чтобы не напугать жену, он встал на перила своего балкона. Окно спальни было освещено. Серый заглянул туда, стараясь оставаться незамеченным.

   На ярко-синей постели лежали двое. Их теплые обнаженные тела  казались написанными искусной рукой мастера. Звучала мелодия "Ноктюрна", пошлого, как Эйфелева башня.

  - А вдруг он вернется пораньше?- спросил мужчина, в котором изумленный Серый признал своего двоюродного брата.

  - Не волнуйся, по средам он навещает соседку с верхнего этажа.

Мужчина настороженно оглядел комнату и продолжал:

  - Признайся, ты затеяла все это из желания отомстить?

  - Да какая к лешему разница,- улыбнулась жена Серого. – Вы так похожи друг на друга! Я нахожусь в объятиях другого, предаюсь  откровенному неистовому разврату, и в то же время словно сохраняю верность мужу. Это добавляет распутству особую прелесть.

Она перевернулась на спину, и прежде, чем отдаться, спросила:

  - Стасик, где брат твой?

  - Разве я сторож брату моему,- отвечал Стас, торопливо целуя  ее грудь.

  Глубокая, как преисподняя, тьма поглотила синюю спальню и обоих любовников.

"Почему они выключили лампу?" – удивился Серый.  Он не знал, что это свет погас в его мозгу.

  Порыв ветра подтолкнул обмякшее тело к сверкающей пропасти. Одно долгое мгновение Серый пытался удержаться на перилах, судорожно цепляясь за жизнь, а потом камнем полетел вниз. Он стремительно проносился вблизи открытых окон, мимо вопящих розовощеких младенцев,  целующихся парочек, курильщиков, окутанных клубами сизого дыма, нетрезвых веселых компаний, умирающих восковых стариков… Он падал, смешно дергая руками, навстречу металлическому штакетнику у детской площадки. И пока Серый летел, его тело начало покрываться  блестящими перьями, сзади затрепетал короткий хвост, а руки превратились в упругие  крылья. Он скользнул по земле, сдирая пух и кожу о холодный камень, и унесся прочь, раненный, но живой. А ночной воздух огласили истошные крики попугая, который вырвался из клетки.

1.

   Душным вечером, 19 июля 200...г. в неприметном переулке у Б.Ордынки появился гражданин Коломийцев В.А., коротко подстриженный брюнет тридцати пяти лет от роду. Влажная от пота тенниска прилипла к его распаренной спине, а во рту было сухо и скучно. Битый час кружил Коломийцев среди бесконечных банковских контор и закусочных в поисках нужного ему адреса. Время от времени он протягивал газетную вырезку редким прохожим, уверенно отсылавшим его в совершенно противоположные направления. Вконец расстроенный Владимир Андреевич уже собирался плюнуть на все и проследовать к метро, как вдруг, словно из под земли, появился неказистый двухэтажный домишко, прижатый к роскошному особняку XVIII века. Коломийцев готов был поклясться, что минуту назад здесь торчал строительный забор грязно-желтого цвета. И вот, извольте радоваться, невесть откуда возникает строение с отсыревшими стенами, а на щербатой доске выведено маслом - 'Клуб НКВД'. Он сверился с газетным объявлением, раздосадованный своею провинциальною наивностью, и подумал, что еще не поздно вернуться в гостиницу. Однако, пока он размышлял о глупейшим образом проведенном вечере, где-то наверху ударили пружины невидимого механизма, и осипший от словесных баталий и водки голос заявил с издевкой:

   - Поздно, батенька!

  Незамедлительно распахнулась входная дверь, и на пороге возник человек неопределенной наружности, то ли дантист средней руки, то ли наемный убийца.

  Одет он был в опереточную гимнастерку, темно-синие шаровары и имел знаки различия командира взвода.

   - Заждались,- молодцевато щелкнул каблуками человек в гимнастерке, - Разрешите представиться - Храпов Василий, следователь.

   Правый глаз его при этом дернулся вследствие нервного тика, но со стороны казалось, будто он лукаво подмигивает.

   - Прошу без церемоний. Вы у нас последний на сегодня.

   - Я, собственно, по объявлению... Там шла речь о ностальгическом путешествии во времени и о незабываемых встречах. Но я, похоже, ошибся адресом? - с надеждой заметил Коломийцев, оглянувшись на переулок, таявший в знойном мареве.

   - Нисколько Вы не ошиблись! - заверил следователь, легонько подталкивая гостя в прохладную темноту.

   - Ну, Коломийцев, ну, влип! Нашел таки на свою задницу,- затосковал Владимир Андреевич, а вслух спросил строго:

   - А что это за значок такой на Вашей гимнастерке?

   - Знак 'Почетный работник ВЧК-ОГПУ'. Попал к нам от ближайшего окружения тов. Петерса. При известных обстоятельствах.

  Тем временем, они очутились в небольшом зале, напоминавшем приемную наркомата, с портретами вождей, казенной дореволюционной мебелью и плакатом 'Даешь Перекоп'.

   - В подвал сразу поведете или после составления протокола? - спросил Коломийцев.

   - Какой подвал?

   - Ну, откуда вся Колыма видна. Или Соловки.

   - Ну вот, и Вы туда же. Разве мало других мест, не менее интересных? - засмеялся Храпов. - Проект 'Клуб НКВД' позволит переместиться в любое из них.

   - 'Беломорканал', например? - подсказал Коломийцев.

   - Неактуально. Что скажете по поводу домика на о. Капри с видом на залив? Или особняк в Монако по соседству с князем Рене? А хотите вернуться в детство беззаботное, увидеть, чем занимались после отбоя артековские вожатые? Да что Артек!? Синяя Борода раскроет перед Вами тайны своей спальни, Жанна д-Арк осенит Вас крестом перед штурмом Орлеана...

   - Так это машина времени, что ли?

   - А пожалуй, что и так. Проект пилотный, проходит обкатку на добровольцах, но перспективы самые потрясающие. У нас ведь без дураков: если обещано путешествие по времени, так и будет. Контора знает дело!

   - Однако, почему НКВД?

   - Ну, посудите сами, кому еще по плечу решение столь грандиозной задачи? Только Конторе.

  Поразмыслив, Владимир Андреевич вынужден был согласиться.

   - И как это хозяйство работает?- спросил он.

   - Для начала расположитесь удобно на нашем прокрустовом ложе и определите, куда бы Вам хотелось отправиться.

  Храпов подошел к большому черному дивану в центре зала.

   - Вот он, красавец! Кожа, понятно, поистерлась, но могуч, зверюга. К нам поступил из приемной самого Менжинского. А сколько перевидал на своем веку!- он мечтательно подмигнул.

  Владимир Андреевич с опаской присел на диван. В глубине черной утробы что-то хрястнуло, заворчало глухо. Продавленная подушка ушла вниз, лязгнули пружины, как сомкнувшиеся створки капкана. Старым медведем-шатуном обхватил диван коломийцево седалище.

   -Ну-с...,- начал следователь.

   - А можно, я на стул пересяду? - перебил его Коломийцев.

   -Никак нельзя. Диван - важнейшее условие путешествия во времени. И как во всяком путешествии, от Вас требуется соблюдение правил поведения. Другими словами, Вы должны знать, куда не следует ходить после полуночи. Это я так шучу. Что бы ни творилось вокруг, Вам лично ничто не угрожает. Это Вы усвойте твердо. Если совсем невмоготу станет, повторяйте про себя, мол, все это понарошку. Как в кино!

  Человек в опереточной гимнастерке глянул насмешливо:

   - Осталось устранить маленькую формальность. Распишитесь на бланке, что претензий к фирме не имеете. Бюрократия-с!

  Он протянул руку, где чудесным образом появилась бумага с гербовой печатью.

   - Кровью подписывать будем? - угрюмо осведомился Коломийцев.

   - Шутить изволите,- сказал Храпов, доставая шариковую авторучку.

  За стеной послышались раскаты грома. Гроза приближалась к Москве.

   Как ни странно, подписав дурацкий бланк, Владимир Андреевич почувствовал облегчение. Сомнительное предприятие, в которое он оказался вовлеченным из праздного любопытства, начало забавлять его. Уловив перемену в настроении гостя, следователь одобрительно хмыкнул.

   - Вот это по-нашему! Ну, куда повернем лихих лошадей? В ставку Кутузова? Или...чего мелочиться? Сразу на Голгофу?

  Удар Б-жественного бича рассек темнеющее московское небо. Мощным разрядом молнии выбило все предохранители в доме. Храпов, чертыхаясь, запалил 'летучую мышь', отчего по стенам запрыгали пламенеющие блики.

   - На Голгофу, - тихо сказал Коломийцев. - Только российскую, откуда пошел отсчет новой истории. Помните? 30 августа 1918 года...

   - Как же, как же! 'Всем советам рабочих, крестьянских...'

   Следователь Храпов, не закончив фразу, медленно растаял в полумраке. Другой голос, злой и прокуренный, чеканил слова, словно нажимал на спусковой крючок пистолета:

  'Всем советам рабочих, крестьянских, и красноармейских депутатов, всем

  армиям, всем, всем, всем: Несколько часов тому назад совершено злодейское

  покушение на тов. Ленина.'

  2.

   Ветер одиноким волком метался по ночной Москве. Обогнув металлические прутья Александровского сада, он пронесся вдоль высоких зубчатых стен. Его косматый хвост заметал все, что попадалось на пути: старые газеты, матросские бескозырки, революционные красные банты. На широкой площади ветер набрал силу и обрушился на реку, а потом дальше, наполняя грозным гулом переулки Замоскворечья. Его полуночный вой проникал в щели домов, отчего спящие люди кричали во сне. Тогда, зараженный их страхом, ветер голосил по-женски дико и протяжно. И всхлипывал судорожно, путаясь в белых трепетных занавесках, как в саване.

   Женщина сидела на стуле, совсем рядом с Коломийцевым. Одета она была в темно-серое платье, демисезонное пальто и шляпка валялись на полу. Ботинки, мучившие ее гвоздями, женщина сняла сразу и теперь выглядела почти умиротворенной.

   - Гроза идет,- сказала Дора.

  'У нас, на Нерчинской каторге, тоже бывали сильные грозы. В Борзе, когда пересаживались на телеги, попала под проливной дождь. Добралась до Мальцевской промокшая до нитки, перепуганная. Спасибо нашим, дали переодеться в сухое, напоили чаем из шиповника. Маня Спиридонова, кажется. Или Рива Фиалка. Приехала сопливой девчонкой, жизни не знала'.

   Лампа на письменном столе осветила человека, листающего папку с делом.

   - Девчонка, однако, готовила покушение на киевского генерал-губернатора Клейгельса. Ранняя такая пташка... Не потому ли Вас и назвали Фейга?*

   - Вы кто? - спросила Дора, пытаясь разглядеть говорившего.

   - Храпов Василий, следователь. Так что произошло тогда в Киеве?

  Дора улыбнулась уголком рта.

   - Губернатора, за год до нас, вела группа Бориса Савинкова. Через них мы получили французский динамит. И если эсэрам не удалось покушение, чего ждать от детей, играющих в революцию? В гостинице Кисельмана на Подоле мы готовили бомбу. Внезапно разбился детонатор - стеклянная колбочка с гремучей ртутью. В результате взрыва я получила сильные ожоги и нервный шок.

   - Это вызвало заболевание глаз?

   -Не сразу. Уже на каторге начались припадки, сопровождавшиеся потерей зрения. Это происходило все чаще, пока я полностью не ослепла. Жизнь потеряла всякий смысл. Я собиралась наложить на себя руки.

   Стены сотрясались от ударов грома. Хлынул дождь, и слышно было, как тяжелые капли стреляли по жестяной крыше.

   Дора застонала, обхватив голову руками.

   - Дайте ей стакан воды! - крикнул Коломийцев со своего дивана. - Она вот-вот в обморок упадет!

   - Она Вас не слышит,- сказал следователь, не отрываясь от чтения дела. - Арестованная, Вам плохо?

   - Нет, спасибо. Все прошло.

   - Ну и славно. Кстати, как Ваше зрение? Помогла харьковская клиника?

  ' В последние дни меня преследует одно видение. Будто иду я по длинному, ярко освещенному коридору. Много ламп, много дверей, и все закрыты. На каждой двери - таблички, но что написано, не успеваю прочесть. Иду быстро, почти бегом. В конце коридора вижу приоткрытую дверь. Распахиваю ее - и вот: стена какого-то сырого подвала, а рядом огромная бочка, из которой медленно вытекает зловонная жидкость. Я задыхаюсь, я вся пропитываюсь этой дрянью. И нет мне спасения'.

   - Скажите прямо, меня казнят? - спросила Дора.

   - Полагаю, что да. Стрелять в вождя мирового пролетариата, это не фунт изюму скушать!

   Женщина затихла, собираясь с мыслями.

   - Но ведь знаете, что не я стреляла?

  Следователь встал из-за стола и подошел к Доре.

   - Я-то знаю. Только сделать ничего нельзя: маховик красного террора запущен. И потом, не все ли равно, когда? Неужели, лучше в каком-нибудь Соловецком лагере умирать на снегу от истощения? Или от дурной болезни, изнасилованной пьяными матросами? Да Вам, голубушка, просто подфартило: уйдете молодой, в ореоле фантастической славы! Сколько страсти, сколько ненависти народной!

   Пронзительно вскрикнув, она метнулась к выходу. Следователь пожал плечами:

   - Зря Вы это, барышня.

  Подбежав к двери, Дора замерла на месте, так и не сумев покинуть свою клетку. Из мрака коридора кто-то шел к ним, тяжело стуча сапогами.

   - Шаги командора,- обратился следователь к Коломийцеву.

   - Прошу Вас,- тихо сказал Владимир Андреевич,- позвольте ей уйти. Еще есть время.

   - Нет, это я прошу Вас, милостивый государь, не пытайтесь повлиять на ход событий. Тем более что это не в нашей власти,- отвечал следователь.

  Дора продолжала напряженно всматриваться в темноту, положившись на волю провидения. Судьба предстала перед ней в облике плотного светловолосого человека с открытым крестьянским лицом, одетого в новую кожанку. И когда Дора увидела вошедшего и узнала его, она отступила в глубь зала, а потом, как подстреленная птица, бессильно опустилась на пол.

   Следователь же, казалось, был чрезвычайно доволен приходу гостя.

   - Милости просим, Яков Христофорович. 'Я звал тебя и рад, что вижу',- так, кажется, говаривал классик.

   Человек в кожанке затравлено огляделся. Он, некогда державший в кулаке всю Москву, двигался неуверенно, словно лунатик, обдуваемый леденящим дыханием пропасти. Все годы он старался быть верным псом революции, беспощадным к ее врагам. Классовое чутье никогда не подводило его. Почему же сейчас Яков чувствовал себя вором, который вырвал кусок хлеба у голодного ребенка? Почему внутри его души было пусто и холодно? Ведь не смерти же боялся он, в самом деле.

   Давно, в какой то другой жизни, он дрался с хуторскими парнями. Они ждали в сумерках, у гумна. Их было пятеро, пьяных от собственной безнаказанности.

   - Не пущу! - кричала мать.

  Но он вышел к ним, потому что иначе не быть ему Яковом, сыном молчуна Христофора Петерса. Парни опешили, увидев, что он пришел один. Помахались вяло и впредь старались не путаться у него под ногами.

   Петерс понимал, что беспокойство его и тревожная неуверенность каким-то непостижимым образом связаны с маленькой худощавой женщиной, упавшей в обморок при его появлении. Он перешагнул через неподвижное тело и вопросительно посмотрел на следователя.

   - Присаживайтесь, Яков Христофорович. Все собирался поинтересоваться, как Вы?

   - Простите, с кем имею честь?

   - Следователь Храпов. Ну, как оно, ночью-то? Кошмары не мучают? Всякие там мальчики кровавые, офицеры с юнкерами, приват-доценты, преподаватели гимназий, курсистки и прочий интеллигентский сброд. Классовый враг, одним словом.

   - Репрессии были вынужденной мерой. Приходилось вычищать авгиевы конюшни старого мира. А где и когда враг отдавал позиции добровольно? - равнодушно отвечал Петерс.

   - Таким образом, расстрелы заложников, среди которых нередко находились женщины и дети, рассматривались как неприятная, но необходимая мера борьбы?

   - Да.

   - Помните кого-нибудь из репрессированных?

   - Нет.

   - Правильно, разве их всех упомнишь, убиенных?- кивнул Храпов. - Но хотя бы некоторых из них?

  Петерс бросил на следователя тяжелый взгляд.

   - Не пойму, что Вам нужно?

   - Да освежить Вашу память, что ж еще! Был такой день, не совсем обычный. 30 августа 1918 года, митинг на заводе Михельсона...Собственно говоря, с этого все и началось, с покушения на Ленина...

   Гроза бушевала за стенами. Мощные порывы ветра сотрясали ветхое строение. Казалось, еще немного, и оно взлетит в пронизываемое молниями небо.

   - Стихия, не приведи Господи, - вздохнул следователь. - Но продолжим. Известно ли Вам, зачем на митинге крутился матрос Протопопов? Тот самый, что Феликса Эдмундовича по физиономии бивал. Его подозрительно быстро расстреляли сразу после покушения, даром, что знатный чекист был. А жаль! Он, Протопопов, многое мог бы рассказать. Например, кто обещал ему свободу в обмен на удачный выстрел. Чтоб не насмерть, а только ранить в плечо. Или про оборотней Семенова и Коноплеву: кто их инструктировал накануне покушения. Только поспешили уничтожить горячего матроса Протопопова. И концы в воду!

   Тем временем, не далеко от места событий, бдительные граждане арестовали дамочку одну, экзальтированную такую. Самый тщательный досмотр не дал никаких результатов. Но уж больно подозрительная дамочка! К тому же, из эсеров. Ночью на Лубянке ее допрашивал заместитель председателя ВЧК Петерс.

   - Если Вы имеете в виду эсерку Каплан, то она дала признательные показания.

   - Ну да, только Вам, дорогой тов. Петерс, нужны были улики. А их, улик-то, и не имелось. При Каплан не нашли оружия, а на том браунинге, что чудесным образом возник через пару дней, не проверили отпечатки пальцев и не провели баллистической экспертизы. Да Вы и сами понимали, не могла полузрячая женщина стрелять в Ленина поздним вечером. Ее бы никто и не послал на дело, разве только исполнить роль жертвы для спасения настоящих заговорщиков. По существу, следствие строилось на песке, а Вы еще не могли выдать палачам невинного человека. В Вас всегда было сильно развито чувство долга. Только долга, ничего больше?

   - Она была мне омерзительна! - крикнул Петерс.

   - В самом деле? Разве Вам не хотелось продлить следствие как можно дольше, чтобы еще раз увидеть ее лучистые серые глаза, разве не восхищались мужеством, с которым она переносила лишения Нерчинской каторги?

   'Отослав Виктора Кингиссепа под благовидным предлогом, я отошел к окну, наблюдая за ее отражением на стекле. Она неловко сидела на стуле, растерянная и несчастная.

   Стоило немалого труда не поддаться чувству сострадания, внезапно охватившему меня. Я боялся, что выдам себя, что она сумеет воспользоваться моей слабостью. Это было недостойно чекиста.

   - Вы вляпались в нехорошую историю,- сказал я.

  Она кивнула.

   - Я никогда не скрывала своего неприязненного отношения к большевикам. Их вожди, с замашками уездных наполеонов, приведут страну к катастрофе. В некотором смысле, мы все вляпались.

   Я вернулся к столу и сделал вид, будто читаю ее дело.

   - Из какого оружия стреляла в Ленина?

   - Да бросьте Вы,- ответила она устало. - Я оружия не держала с 1906 года.

   - В протоколе написано, что Вы признали свою вину?

  Лицо ее покрылось пятнами.

   - Послушайте,- сказала Дора,- ваш следователь, он большой идеалист. Он так ухватился за мои слова, сказанные в минуту слабости, словно решалась вся его дальнейшая жизнь. Я просила исправить протокол, убеждала, что находилась в шоке. Все напрасно.

  Она взглянула пристально, пытаясь проникнуть в мои мысли.

   - Я так понимаю, что кроме моего признания, у вас ничего нет. Сейчас судьба моя зависит от этой бумажки. Зачем хранить лживые протоколы? Порвите их и выбросьте в корзину.

   Мне вдруг захотелось покрыть поцелуями ее чудные глаза, уйти из проклятого кабинета, бродить с ней по полям и дышать, дышать свободой. Я знал, что не прощу себя, если не вырву ее из западни. Но я также знал, что никогда не сделаю этого.

   Казалось, она поняла, какая внутренняя борьба происходит во мне. Да, она, несомненно, все поняла.

  - Скажите прямо, меня казнят? - спросила Дора.'

   Следователь посмотрел на притихшего Петерса.

   - Они давили на Вас, сильно давили. Взывали к партийной дисциплине, к совести чекиста, грозили санкциями. А когда поняли, что угрозами от Вас ничего не добиться, послали Луначарского...

   - Старая лиса,- прошептал Петерс с ненавистью.

   - который вкрадчиво объяснил, что не пристало инородцу вставлять палки в колеса русской революции. Они искали предлог для раскручивания колоссального красного террора, который перетряхнет партийную верхушку и поставит страну на дыбы. А Вы смешивали карты в их колоде. И тогда, мой дорогой, чтобы распутать клубок противоречий, Вы решили застрелиться...или убить Каплан. Красиво, романтично...Только кончилось все обыденно и грязно: приехал комендант Кремля Мальков и забрал ее. И что было дальше?

   - Избавьте меня от этого, прошу Вас, - сказал Петерс.

   - Я расскажу,- раздался слабый женский голос.

  Дора сидела на полу, прислонившись к стене. Глаза ее были широко открыты, но казалось, она находится совсем в другом месте и видит картины, доступные только ей. Пораженный Петерс схватил следователя за руку:

   -Это же...

   - Молчите! - ответил тот сердито. - Все потом.

   - Я расскажу, - повторила Дора. - Мальков привез меня в Кремль к вечеру. Мы шли бесконечным коридором, а потом спустились в подвальное помещение. У них там находилась внутренняя тюрьма для особо опасных. Два солдата караулили меня. Наверно полагали, что я попытаюсь выбраться через узкое, как бойница, окно под самым потолком. Дали скудный ужин и оставили в покое. Ночью я все думала, почему меня забрали с Лубянки. И беспокоилась, что не ведут на допрос. Если не допрашивают, значит, привезли кончать. Из этой камеры вела одна дорога - на небо. Я совсем пала духом, расплакалась. Не помнила, как заснула в слезах. Вдруг раздался скрежет замка, и ко мне втолкнули женщину, лет тридцати, не старше. Сказала, что зовут ее Фаня, Фаня Ройтблат, из анархистов. После покушения на Ленина начались массовые аресты, и ее схватили прямо на улице. Семья Ройтблат эмигрировала в Америку, она осталась совершенно одна. Много говорить не хотелось: вероятно, каждая из нас опасалась провокации. Фаня считала , что вряд ли доживет до следующей ночи. Уснули, тесно прижавшись друг к дружке, потому что в камере было холодно. На следующий день, ближе к полудню, приказали собираться. Конвоиры вывели нас во двор, где стоял автомобиль с включенным мотором. Мальков сплюнул при нашем появлении, с трудом сдерживая свою садистскую натуру. Фаня крепко обняла меня. Она вся дрожала. Комендант докурил папироску и велел нам садиться в автомобиль. И как только Фаня повернулась к нему спиной, Мальков выхватил револьвер и выстрелил ей в затылок... У меня потемнело в глазах: вероятно, начался припадок, я потеряла сознание. Сколько прошло времени, не знаю. Очнулась оттого, что меня бросили на землю в каком-то саду, словно мешок. Со мной решили разделаться после, а пока занялись Ройтблат. Они нашли пустую бочку, в которую с трудом запихнули тело Фани. Мальков приволок канистру бензина...Они были так заняты процессом сожжения, так торопились уничтожить следы, что на несколько минут потеряли меня из виду. Я откатилась в сторону, а потом ползла, как гусеница, по жухлой траве, перемазанная грязью, и я сама была прахом земли, и молила Б-га о последней милости, а потом бежала пустыми переулками, воя от ужаса, потому что слов уже не было.

   Опустившись на колени, Петерс осторожно коснулся ее плеча.

   - Это ты,- прошептал он сквозь слезы. - Боже мой, как я рад, что мы встретились!

  Он гладил ее, не в силах принять свое счастье, и пытался что-то торопливо объяснить.

   - Они сломали меня, сволочи! Им требовалась жертва, и они не остановились бы ни перед чем. Я тянул время, говорил, давайте дождемся приезда Дзержинского. Но они торопились, страшно торопились! Революция, все во имя революции! Но им было плевать на революцию. Они хотели только удержать власть и убивать.

   Дора кивала ему, улыбаясь:

   - А как жил ты? Что случилось с тобой потом?

   - Расстреляли в 1938 году как члена контрреволюционной организации,- ответил следователь Храпов.

   - Бедный ты мой,- шептала Дора, гладя крупную голову Петерса. - Было очень больно?

  Храпов не удержался:

   - Не больнее, чем убитым заложникам.

  Дора взглянула на следователя лучистыми глазами.

   - Зачем Вы мучаете его? Он свое отстрадал, довольно.

   - Прости меня, - рыдал Петерс, по-детски пряча лицо у ее колен. - Прости ради Бога!

   - Я прощаю тебя,- говорила Дора. - Теперь мы сможем уйти?

  Они встали, поддерживая друг друга.

   - Мои ноги исколоты гвоздями,- пожаловалась женщина.

   - Бедная моя,- сказал Петерс, поднимая ее на руки. - Больше никто не обидит тебя, никто не посмеет сказать грубое слово, никто не коснутся тебя пальцем. Мы пойдем в поля, подальше от этих кровавых площадей, будем дышать полной грудью, купаться в чистых ночных заводях. Я научу тебя петь латышские песни.

   - Ну, тогда тебе придется познакомиться и с нашими,- счастливо улыбнулась Дора.

   - О, Готыню,- вздохнул Петерс, целуя ее бледное лицо.

  3.

  Следователь захлопнул папку. Он выглядел усталым и немного растерянным.

   - Финита, господин Коломийцев. Пьеса сыграна. Но черт меня подери, никогда не знаешь, чем она может завершиться. Совсем как в жизни.

   Он задумчиво подошел туда, где несколько минут назад Дора и Петерс держали друг друга в объятиях.

   - Да встаньте же с этого проклятого дивана, Владимир Андреевич! Оно, конечно, старинная вещь, но пора и честь знать. Клуб закрывается!

   Потрясенный Коломийцев вышел на улицу, и не сразу понял, где находится. Гроза миновала, лишь на востоке продолжали вспыхивать последние зарницы. Дышалось легко, как всегда бывает после дождя. На улице не было ни души. Коломийцев обернулся, чтобы попрощаться со следователем... Но Храпова как корова языком слизала. Исчезло и старое здание клуба. Оно растворилось в ночи, будто унесенное потоками воды. Лишь мокрый строительный забор таинственно мерцал под желтым фонарем.

  * Фейга (идиш) - птичка.

1.
  Солнце склонялось к дальним холмам за рекой Случь. В черной тяжелой воде отражались пламенеющие ветви плакучих ив. Случайному мужичку, оказавшемуся в этот час у брода, привиделось странное, будто и не ветви это - тонкие детские ручонки плывут на ветру, а в густой листве слышны вздохи и чей-то шепот.
- Помоги нам, добрый человек. Не пожили мы на земле, не успели надышаться, набегаться по лугам, наиграться вволю.
Чудно мужичку. Хотел было перекреститься, так рука повисла бессильной плетью. И не гаркнешь лошаденке, чтоб унесла от гибельного места - язык отнялся. Стоит лошаденка, головой потряхивает.
-Тяжко нам, холодно. Который год заточены в дереве. Темно здесь, одиноко, лишь кроты объедают корни в толще земли, лишь летучие мыши серыми молниями рассекают ночь.
И снова вздохи и причитания, от которых душа человеческая в пятки уходит. Сидит мужик ни жив, ни мертв, потом обливается.
- Не иначе, как Ицкино винишко в голову ударило. И что он, проклятый, честному хрестьянину подносит? Мало им, иродам, кровя пускали. Чур меня! - думает.
Мужик даже зажмурился, чтобы ушло бесовское наваждение. А когда открыл глаза - и вовсе опешил. Как из-под земли вырос перед ним человек в длинном капоте диковинного покроя и в дранной меховой шапке. Густые волосы и рыжая борода с проседью почти скрывали лицо незнакомца, темное от дорожной пыли и усталости.
- Мир тебе, - сказал человек в капоте. - Далеко ли до местечка Полонное?
'Никак, еврей',- подумал мужик.
Бездонные глаза незнакомца были черны, как речной омут. Мужик устыдился своей трусости и ответил с вызовом:
-Да верст шесть будет.
-А не довезешь ли до местечка?
Вроде и не собирался мужик в Полонное, открыл рот, чтобы отказать нежданному попутчику. А вышло по-иному.
- Садись. Брод переедем, там уже дорога лесом, мимо панского замка, через поля - прямо к местечку доведет, - отвечал возница, немало дивясь самому себе.
  Пока доехали до леса, совсем стемнело. Вековые дубы обступили путников глухой стеной. Телега то и дело натыкалась на корни и выбоины лесного шляха.
- Как звать-то? - спросил мужик хрипло. Сзади молчали, и мужик, оглянувшись и пробормотав молитву, спросил погромче:
- Я говорю, как кличут-то?
- Ребе Исраэль, - ответили ему. А может, и не ответили, а услыхал он шелест листвы, разбуженной порывом ветра, или скрип сухой сосны.
- А в Полонное к кому направляешься? Ваших, почитай, не осталось никого, один Ицко-корчмарь уцелел. Так он пришлый.
- К нему и еду,- сказал ребе.
Мужику хотелось поговорить о том, как он прятался в стогу и затыкал себе уши, чтобы не слышать, и закрывал глаза, чтобы не видеть. Но смотреть приходилось, потому что куски тел лежали повсюду, и некому было предавать их земле. Ему хотелось рассказать о мертвых детях, терзающих его по ночам. Мужик не понимал, за что убивали их. Ему легче было обвинить самих сыновей Иакова, за грехи которых пострадали невинные души. Он зло сплюнул и стеганул лошаденку, уныло бредущую по дороге.
  Густая дубрава сменилась редколесьем, в высокой траве и зарослях папоротника шептались лесные духи, повеяло запахом близких полей и еще чем-то неживым.
- Вот он, панский замок,- указал возница на крутой холм, мрачно зависший над долиной. Одинокое окно светилось среди развалин родового гнезда.
- Что же, никак живут там? - спросил ребе.
- Ага, живут. Черти обедню справляют, а ведьмы у них наместо прислуги. Самого пана, говорят, казачки привязали межи двух берез да и отправили в пекло без покаяния. Вот душа его и бродит вокруг, а ежели бедолага какой проходящий забредет на огонек или мальчишка полезет в сад за яблоками, поминай, как звали - словно и не было человека.
И точно в подтверждение его слов, вопль долетел с вершины холма: то ли раненый зверь зализывал свои раны, то ли болотная птица оплакивала погибших птенцов.
- Эге, пора уносить ноги,- крикнул встревоженный возница, хватаясь за кнут. Лошаденка очнулась, повозка дернулась и понеслась. Стрелой промчали они среди заброшенных, поросших бурьяном полей. И не житом были засеяны те поля, а человеческими костями.
...Вскоре лай собак и живой запах жилья подсказали им близость корчмы.


2.

- Какая радость, какая честь моему дому! Присаживайтесь, реб Исроэл,- корчмарь Ицик, худой еврей лет 35 с потухшими глазами, старался быть радушным хозяином.
Ребе омыл руки и лицо, поправил черную, плотно сидящую на голове кипу и сел за стол. Корчмарь, его жена Хая-Мушка и трое их дочерей с напряженным любопытством рассматривали гостя. Еще бы! Не каждому выпадает удача видеть самого БеШТа, которого разоренные Волынь и Подолия считали цадиком и чудотворцем.
Ребе прикрыл глаза и произнес вполголоса:
- Благословен ты, Господь, Царь вселенной, производящий хлеб из земли!
-Амэн! - прозвучало в ответ.
- Отведайте нашей скромной трапезы, реб Исроэл,- пригласил корчмарь, нервно потирая руки.
На стол поставили жидкий бульон с клецками, вареную картошку с тушеным чесноком и, в честь гостя, свежевыпеченную халу. Чадили толстые оплывшие свечи, и на минуту показалось, что в мире не осталось зла, нет ни чубатых убийц, ни сожженного местечка, ни развалин замка. И только старая корчма мерцает оконцами в бескрайней ночи.
- Да не оскудеет дом твой, Ицхак,- сказал ребе.
- Слава Б-гу, есть чем живот набить,- отвечал корчмарь рассеяно. - Обживаемся вот потихоньку, корчму подлатал, посуду собрали на пепелищах... Но для чего все это? Вот ответьте мне, реб Исроэл, вы большой человек, праведник, не нам чета, сирым. Для чего жить?!
За занавеской всхлипнул младенец, и Хая-Мушка поспешила дать ему молока.
- Край вымер, поезжай в любую сторону на версты вокруг - нет людей.
- Сказано у Иешаягу: '...и стираю границы народов, и запасы их расхищаю, и сильных низвергаю с их мест ',- сказал ребе вполголоса.
- Оставил нас Б-г за грехи наши великие. Оставил голыми перед казацкими шаблюками. А они тело искромсали и душу вынули. Так и живем теперь без души, да и без Б-га. Растоптали Б-га запорожские кони.
- Жив Б-г Израилев,- сказал ребе.
- Может и жив, да мы мертвые.
Тихо в корчме, только Хая-Мушка напевает что-то у колыбели.
- Сказывают, объявился в лесах какой-то казак Чупрына, из чигиринцев,-продолжал Ицко-корчмарь. - Что ж, нам не впервой: я девок своих грязью вымажу, чтоб страшней черта были, и в подполе схороню. А мы, мы ничего, нас не тронут, покуда горилка не кончилась и глотки у них не потрескались.
Молчит гость, сверкает бездонными очами.
- Другая беда у меня, реб Исроэл,- вздохнул корчмарь и голос его дрогнул. - Посылает мне Господь сыновей. Только мрут мои детки, не прожив и недели, мрут перед самой брит-милой. Болезнь это тайная или порчу насылают, кто его знает. Вот, пятого дня родила жинка сына, нивроку… Чистый ангел, а не дитя. Я уже за моэлем послал...
Корчмарь закусил кулак, чтобы не застонать.
- Помогите, ребе, не дайте совершиться непоправимому. Сами небеса послали вас для спасения  невинного младенца.
Жена корчмаря ничего не говорила, но ее пылающие отчаянием глаза были красноречивее слов.
- Не горюйте, Ицхак и Хая-Мушка, - ответил им БеШТ. - Эту ночь побуду рядом с дитем, а вы спать ложитесь.
  Ночь опустила бархатный свой покров над Волынью. Спят живые, обессиленные страхом смерти, спят мертвым сном те, кому уже нечего бояться: повешенные, порубанные, сваренные живьем. Спят разжиревшие одичалые собаки, спит лесное зверье, спят рыбы в реке, спят малые птахи в гнездах и кроты в тучной, пропитанной кровью земле. Всякая Божья тварь забылась в тяжком сне, не в силах устоять перед чарами ведьмы-ночи. И только в старой корчме, на краю сожженного местечка, не меркнет огонек свечи: ребе Исраэль читает псалом Давида:
- '...Удалитесь от меня, все творящие беззаконие, ибо услышал Творец плач мой. Услышал Творец мольбу мою, Господь примет молитву мою'.

  Уже и полночь прошла.
Вдруг мохнатая тень мелькнула за окном, вихрь ударил по стеклу и разлетелось оно на мелкие осколки. Вмиг потухла свеча и, злобно каркая, влетела в дом огромная черная ворона. Холодным огнем сверкали ее глаза, смрад источали ее перья. Метнулась ворона к колыбели младенца, распластала крылья, принялась рвать-кромсать тряпки, чтобы вонзить свой железный клюв в сердце ребенка. Не растерялся ребе Исраэль, схватил хищницу за горло и сжал с такой силой, что та, полузадушенная, обмякла. Переломал ребе воронье крыло и выбросил птицу за порог, словно мешок с костями.
- Остынь малость,- сказал он в ночной мрак. А потом, помолившись, уснул на лавке.
  На утро, едва солнце высушило росу, притащилась к корчме хроменькая монашка-калика, вся в черном.
- Подайте медный грош на пропитание,- проскрипела, опустив голову. Ицик-корчмарь протянул ей краюху в чистой тряпице.
- Денег у нас нету, а хлебушек возьми, не побрезгуй.
Взяла калика хлеб, да так неловко, что едва не выронила.
- Что это ты, бобе, никак увечная?- спросил Ицхак.
- Рука у меня сломлена,- процедила монашка. - А скажи-ка, добрый человек, не ночевали ли у тебя чужие люди?
- Чужих не было, а великий цадик ребе Исроэл, которого зовут БеШТ - Бааль Шем Тов, почтил мой дом.
Закашляла монашка хрипло, махнула черным платком, как крылом, захромала в сторону замка.
Когда ребе проснулся, корчмарь спросил его, подавая кринку козьего молока:
- Все ли спокойно было давеча?
- Хвала Всевышнему,- отвечал ребе. - А чтоб сынок твой сладко спал, я и этой ночью буду подле его.
- Здравствуйте, реб Исроэл,- подскочили дочки корчмаря. - Пойдем с нами козленка смотреть!
Они отправились на задний двор и играли с белоснежным козленком, а потом наблюдали, как он, сложив передние ноги, сосал вымя. Настороженно брюзжала коза, оберегая свое потомство, лениво ворчали куры, собаки, сопроводив случайную телегу, разлеглись в тени лопухов в ожидании обеда. Старшая двенадцатилетняя девочка, считавшаяся уже взрослой, рассказывала ребе:
- Раньше мы жили в селе на берегу озера. Вокруг росли камыши и кувшинки на круглых листьях, похожих на тарелки. Потом пришли казаки и мы бежали в местечко Сорочий Брод. Снова пришли казаки, спалили хаты, и мы бежали сюда. И может быть, поедем дальше, пока не найдем места, где не убивают. Вот скажи, ребе, есть такая земля?
- Есть,- отвечал ребе, прижимая к себе детей. - Далеко-далеко, за синим бескрайним морем лежит земля наших предков, Эрец Исраэль, страна, которую Господь завещал потомству Иакова. "И возвращу из плена народ мой Израиль, и укореню Я их на земле их, и не будут они больше вырваны из земли своей, которую Я дал им..."
- И там нет казаков?- спросила младшая.
- Пусть только появятся, уж сыновья Иакова зададут им перцу,- уверенно заявила старшая.
  Высоко над ними проплывали масляно-жирные облака, пышные, словно штрудель у Хаи-Мушки. Впитывая влагу полей и набухая, как коровье вымя, они облегчались дождем где-то в дальних странах, за морями, может быть, в самой Земле Обетованной. И люди, придавленные рабской своей долей, невольно роптали, глядя на облака.
- Жизнь ваша тяжела, - соглашался ребе Исраэль, - но послушайте, что рассказывают наши мудрецы. Случается, и сами ангелы небесные завидуют людям.
Когда поднялся Моше-рабейну на гору Синай, чтобы получить святую Тору, сказали ангелы Творцу мира: 'Господь, что делает здесь смертный человек, рожденный женщиной?' Отвечал им Всевышний: 'Он пришел получить Тору.'
'Как',- возмутились ангелы, - 'Ты собираешься даровать Тору человеку? Свое главное сокровище, дар бесценный! Что есть человек, что ты помнишь его и так отличаешь? Чем заслужил он, погрязший в грехах, Твою любовь?'
'Ответь же',- сказал Господь.
'Не могу, сожгут меня ангелы огнем небесным',- испугался Моше.
'Возьми край Славы Моей и отвечай!'
Собрался Моше с духом и говорит:
'Владыка мира в безмерной доброте Своей вывел мой народ из Египта, из оков рабства. Ангелы, разве вы опускались в Египет, разве вам приходилось быть рабами?
'Нет!',- сказали ангелы.
'Далее сказано: - Да не будет у вас других богов. Ангелы, жили вы когда-нибудь среди народов, заставляли вас молится идолам, ели вы горький хлеб отверженных, улыбались вы унижающему вас?'
'Нет!',- сказали ангелы.
'Сказано, помни день субботний, чтобы святым был он. Ангелы, разве работаете вы тяжко, разве отличаете будний день от субботы?'
'Нет!',- отвечали ангелы.
'Почитай отца своего и мать свою. Разве есть у вас, ангелы, родители?
Не убий, не укради, не прелюбодействуй. Разве есть у вас пороки, чтобы избавляться от них во славу Творца? Так почему Тора должна быть вашей?'
И молчали ангелы, потупив огненные очи.
- Эх, - улыбнулся Ицик-корчмарь,- что за славная притча!
За суетой-маетой не заметили, как и день окончился. Закатилось солнышко за дальние холмы, опустила ночь звездное покрывало на грешную землю. Тьма беспощадная, лютая заполонила лес и поля, и овраги. Лишь в старой корчме теплится светильник: сидит ребе подле младенца, читает псалмы.

...Едва полночь миновала - затряслась земля, застонали вековые деревья, от внезапного вихря выбило окна в доме. Ожил горний орган в старом костеле и, повинуясь бесовской силе, загремел так, что волосы поднялись дыбом.
- Да будет воля Твоя, Господи, - воскликнул ребе, схватил книгу псалмов и описал вокруг себя магический круг.
  Казалось, в мире не осталось ничего, кроме трубного стона, кромсающего живую душу. И вот - разорвалось пушечное ядро, осветив вспышкою полнеба, лопнули трубы, достигнув запредельного скрежета: исчадием ада ворвался в корчму косматый зверь.
Бурая его шерсть разила болотным зловонием, от сияния красных глазищ стыло сердце, широко разинутая пасть дышала могильным тленом.
Кинулся зверь к младенцу, да напоролся на невидимую стену. Заревел он в бешенстве, поднялся на задние лапы, начал рушить стену чугунной головой. Так в каменоломне глыбы гранитные отсекают, так грязевой поток смывает горы на своем пути. И поддалась стена, уступила бесовскому напору. Все ближе смрадные клыки, все шире черная глотка. Чувствует ребе, силы его на исходе. Прикрываясь заветной книгой, как щитом, взмолился он Всевышнему. Тут захрипел зверь, выдохнул огонь из пасти. Нестерпимым жаром обдало ребе и вспыхнули волосы на его бороде.
- Творец единый - моя защита, - крикнул он, задыхаясь. - Пристыжены и поражены будут сильно все враги мои!
Отразилась огненная струя, опалила звериную морду. Взвыло чудище от боли, метнулось в строну. Смотрит ребе и глазам не верит: вместо зверя лесного стоит перед ним Хая-Мушка в платке и длинной темной юбке.
- Дите мое,- словно в бреду говорила несчастная мать, заламывая руки, - верни мне его.
Текут слезы по бледному ее лицу, по хрупкому телу судороги пробегают.
- Ребе, прошу тебя, верни мне моего сына!
- Господи, - взмолился ребе, - что мне делать?
И отвечает ему голос свыше:
'Не человек это, а колдун из замка. Бери топор и руби ему голову!'
- Как, топором!- опешил ребе. А если это и есть жена корчмаря?!
'Говорю тебе, руби голову!'
- Не могу, - простонал ребе.
Наверху помолчали .
' Ну, жестоковыйный, много ли стоит твоя вера? Ладно, попроси ее прочесть 'Шма, Исраэль'.
- Вот что, Хая-Мушка,- сказал ребе, закрывая младенца. - Ведь не составит тебе труда прочесть молитву, угодную Творцу нашему. Посему, повторяй за мной:
- Шма, Исраэль, Адонай Элокейну, Адонай эхад!
Глянул призрак недобро, оскалил зубы, но не смог произнести ни слова. Только звериное рычание донеслось из открытого рта.
'Руби же!' - приказал голос.
Ребе мешкать не стал, схватил топор и снес призраку голову по самые плечи.
Исчезла Хая-Мушка, словно и не было ее вовсе. И буря во дворе утихла.
  Пахло паленой шерстью, вся корчма была усыпана черепками битой посуды. Светлело небо перед приходом зари, вынуждая ведьму-ночь отползать в дальние пещеры за рекой. Выпил ребе воды из уцелевшего глечика. Жадно пил, не замечая, как течет вода по бороде и по влажной от пота одежде.
- Что же, - сказал он, глядя в предрассветную мглу, - настало время проведать замок.


3.

  К вершине холма, через заросший чертополохом и крапивой сад, вела каменная кривая дорога. Когда ребе приблизился к замку, с высохших деревьев поднялась стая ворон, оглашая  воздух пронзительными криками. Он перешел полусгнивший мостик, и пройдя под аркой в обвалившейся крепостной стене, попал во внутренний двор. Четырехугольная башня с бойницами нависала над ним. Повсюду - на обугленных дубовых воротах, на почерневшем тесаном камне, были видны следы губительного огня. Пустые глазницы разбитых окон взирали на того, кто посмел нарушить угрюмый покой шляхетских развалин. Ребе поднялся по лестнице, мимо портретов гордых поляков, обезображенных буйной казацкой фантазией. Лестница уходила в пустоту, сквозь проломы в стене угадывались долина и городок , покрытые утренним туманом.
  Ребе спустился вниз и прислушался. Тишина, какая бывает только в склепе, окружала его. Он увидел кованую дверь под лестницей и темный проход за ней. В глубине коридора заметны стали блики пламени. Ребе прошел туда и, едва не задев низкую притолоку, очутился в комнате, покрытой тяжелым бархатом. Свеча освещала ее.
- Где же ты? Почему не встречаешь гостя?
В углу раздался смех, будто филин ухнул на болоте. Ребе различил неясную тень на лежанке. Тут свеча вспыхнула, озаряя бледное лицо сидящего, его волосы, остриженные под горшок и казацкие усы. Тлеющие угольки глаз мрачно глядели на ребе из-под кудлатых бровей.
- Зачем пришел? Разве не знаешь, что еще никому не удавалось уйти отсюда живым?
- Хочу, чтобы ты перестал мучить людей. Оставь семью корчмаря в покое, - ответил ребе.
- Не раньше, чем изведу все племя ваше иудино.
Ребе глянул своими бездонными очами.
- Встань, пес, когда говоришь с человеком!
- Как,- вскричал колдун, с ненавистью глядя на него. - Меня, потомка коронных гетманов, назвать псом?!
Сабля сорвалась со стены, со свистом пролетела в вершке от головы ребе и вошла глубоко в стену.
- Когда казаки тело мое разорвали, - прохрипел колдун,- они думали: все, пришел конец пану Замойскому. Но жив дух неукротимый. И пока не иссякла в нем сила, не будет покоя корчмарю и его семье! Зря, ребе Исраэль, надеешься на Кабалу. Против призрака она бессильна.
- Слышал ли ты сказание про Амалека? - тихо спросил ребе. - В каждом поколении появляется этот ненавистник человеческий, требуя свежей крови и трепещущей плоти для своей ненасытной утробы. Из века в век рождается этот гонитель моего народа. И тогда пылают костры, скрипят пыточные колеса, тупятся клинки от множества расчлененных тел. И бродят среди пожарищ седые дети, до конца своих дней не забывающие, как пахло горелое мясо их родителей. Амалек имеет тысячу лиц и живуч, словно гидра. Так что же, уклоняться от борьбы с ним, стенать, проливая слезы? Не достойнее ли сказать себе: Убей Амалека! Убей, как только узнаешь его звериное рыло. Опереди, пока он не сожрал твоих детей!
- Ненавижу! - просипел колдун.
Оглядел ребе комнату, потрогал тяжелые занавеси.
- Что это ты сидишь в темноте? Света белого не видишь?
И с этими словами сорвал черный бархат.
Солнечный поток ворвался в угрюмое жилище. Судорога исказила панское лицо.
- Не сметь, холоп!
Сорвал ребе другую занавесь, открыл окно стремительным теплым лучам.
- Нет! - завопил колдун, покрываясь бурыми пятнами.
- А теперь, - сказал ребе,- посмотри мне в глаза, пес!
Поднял колдун голову, пена пузырилась вокруг его рта.
  Нестерпимо яркое солнце пылало за спиной ребе. Со стороны казалось, это он озарен сиянием, испепеляющим, губительным светом. Подобно сабельным ударам, пронзили лучи панский призрак, поразили сердцевину его бестелесной сущности. Залитая небесным огнем, мерцала-переливалась обитель колдуна, выжигая саму память о владельце старого замка.

  Пришло время расставания. Ребе завязал свою котомку, куда жена корчмаря заботливо уложила гостинцы . Сама Хая-Мушка то и дело утирала слезы кончиком платка. Младенец, маленький Исраэль, посапывал у нее на руках.
- Глупая ты баба, - ворчал Ицик. - Чего тоску наводишь? Даст Б-г, свидимся еще...
Все семейство его:   Хая-Мушка с сыном, старшие дочки, собаки и даже коза вышли провожать ребе в дорогу.
- И куда теперь, реб Исроэл? - спросил Ицик.
Облака, подгоняемые свежим ветром, плыли к югу, за море, в далекие неведомые края.
Ребе пожал плечами, улыбаясь:
- А я знаю? Вот роща шелестит листвой, а там дорога стелется среди цветущих полей, с Б-жьей помощью выведет к людям.
  Он вскинул котомку и зашагал к зеленым холмам. А семья корчмаря долго наблюдала, как ребе поднимается вверх по склону, все выше и дальше, пока черная фигурка не растаяла в знойном мареве.

Ашер поднялся на последний этаж, тяжело переводя дух. В этом доме, построенном в 50-е годы, селились люди, с трудом сводившие концы с концами. Серые стены, покрытые шрамами от постоянно вносимой и выносимой подержанной мебели, напоминали лицо солдата-ветерана. Здесь редко кто задерживался больше двух лет.
  Ашеру не сказали, что дом без лифта. В прежние времена он непременно потребовал бы доплаты. Или вообще отказался от такого места, потому что он знал себе цену, работал аккуратно и держал язык за зубами, несмотря на количество выпивки. Впрочем, сейчас Ашер был рад любому заказу. Годы его отчаянной юности в разведроте «Голани» остались где-то на склонах ливанских гор. Он постарел, жаловался на боли в груди, так что выбирать не приходилось.
  Итак, Ашер отдыхал на последнем этаже, не выпуская из рук свою знаменитую спортивную сумку. Металлические двери тянулись вдоль запущенного коридора, похожего на кишку. Удушающий запах чужой еды струился ему в ноздри, слышался детский плач и крики бранящихся женщин.

  « Работать в доме, где борьба за выживание начинается затемно, с появлением раскладчиков газет на пустых улицах, значительно проще. Тому, кто в поте лица добывает свой хлеб, нет дела до посторонних людей: он и соседей вряд ли успевает запомнит »,- размышлял Ашер

  Зеркало он заметил издали. Мутное, с отбитым углом, прикрепленное так, что оставался зазор между стеклом и стеной.
  - Ну-ну , посмотрим,- бормотал Ашер, внимательно изучая свое покрытое морщинами лицо и ощупывая пространство за зеркалом. Как ему и обещали, пластиковый пакет с ключом находился на месте. Обычный такой ключ от многозапорной «пладелет», плоский язычок с продольной бороздкой и зубцами. Ашер знал, что у его квартиры нет номера и ему пришлось отсчитать третью дверь от лестницы. Он постоял с минуту, прислушиваясь. Потом он открыл дверь и вошел в узкий коридор, а оттуда в комнату, почти пустую, если не считать дохлых тараканов и толстого, словно кирпич, словаря французского языка на полу. Ашер едва не упал, споткнувшись о книгу.
  - Shit,-ругнулся он негромко. Этого только не хватало. Ашер был суеверен, и ему не понравилось, как начинается дело. Не понравилось настолько, что он готов был вернуться назад и даже возвратить задаток, полученный накануне. В звонкой тишине он услышал биение собственного сердца.
  -Успокойся,- сказал он самому себе. - Что такого может произойти? Никто не видел, как ты входил. Никто и не увидит, когда ты выйдешь, и не услышит выстрела, легкого, словно хлопок пробки из-под шампанского. А если и услышит, то уж никак не свяжет со смертью господина из соседнего дома – ах, какая жалость, такой славный был человек, с добрым лицом и хорошими манерами, только вот не помню, как его звали, какая жалость, какая жалость, проклятые убийцы действуют под носом у полиции, бедная семья, бедные родители.
 «В конце концов, самое худшее, это если ты промахнешься»,- подумал Ашер.

«Ну, так ты промахнешься! Big deal!»
И почти успокоенный, он поднял словарь и направился к окну. Окно выходило к фасаду соседнего дома, пространство не более тридцати метров разделяло их. Он раздвинул стекла, попытался закрыть пластины жалюзи, крепившиеся к металлической раме, «трисим», и отодвинуть их в стороны. Но ржавый рычажок не дал полностью закрыть пластины «трисим», а это, в свою очередь, не позволяло сдвинуть их в боковые ниши. Между двумя створками жалюзи образовалась щель, своего рода бойница, шириной сантиметров десять. Ашер решил, что этого вполне достаточно. Прямо перед ним находились окна той квартиры.
  Ашер полез в спортивную сумку, достал чехол и бережно извлек свое сокровище, короткую, чуть более семидесяти сантиметров, снайперскую винтовку «тавор» из семейства булл-пап. Его пальцы скользнули по небольшому теплому стволу, погладили черно-матовое тело приклада с пятнышком блика на рукоятке управления огнем, почти сладострастно ощупывая неровности и плавные изгибы корпуса. Винтовка лежала в его ладонях, словно маленькая черная пантера, которая помахивает хвостом и урчит от удовольствия, пряча губительные клыки. Пожалуй, в ней было что-то от женщины, позволяющей ублажать себя, женщины, с которой никогда не знаешь, куда заведут тебя опасные ласки.
  Ашер укрепил рожок с тридцатью патронами калибра 5.56 мм., присоединил оптический прицел и расставил складные сошки так, чтобы они опирались на подоконник. Туда же для большего удобства был положен и словарь.
Объект находился прямо перед ним. Это была большая удача и, надо сказать, последняя его удача в этот день. Тот парень сидел спиной к окну в глубоком кожаном кресле, так, что был виден затылок седеющей шевелюры. При желании, ничего не стоило снести этот затылок одним выстрелом или прошить кресло со спины. Но Ашер был профессионалом и решил работать наверняка.
  Он не знал о своем объекте ничего. Ничего, кроме самых элементарных сведений, полученных от заказчика: одинокий господин средних лет, большую часть времени проводит у компьютера, почти не выходя из дома. Ашер не знал, есть ли у парня дети, ждет ли его жена или подруга. Не знал и не хотел знать, все это было не важно.
 «А важно только то, что ты перешел кому-то дорогу. Навредил так основательно, что людям не жалко пятидесяти кусков баксов, лишь бы отправить тебя на кладбище» , - думал Ашер
Он наблюдал за объектом, выжидая подходящий момент для выстрела. Он видел, как рука сидящего потянулась к столику за бутылкой виски и аккуратно нарезанными кусочками лимона на тарелке. Голова объекта плавно покачивалась из стороны в сторону и Ашер скорее почувствовал, чем услышал звуки музыки, наполнявшие ту комнату. Рядом с бутылкой красовался желто-оливковый флажок, одна из тех милых сердцу безделиц, что сопровождают человека всю жизнь, до самой кончины.
  «Он еще и «голанчик»*,- отметил Ашер.  Это не меняло ровном счетом ничего, но у него вспотели ладони при мысли, что придется убивать армейского товарища.
  «Не профессионально », - подумал он. – « Какое тебе дело до того, где этот тип служил? Какое тебе дело, с кем он спит и что ест? Это работа и ты выполнишь ее как следует».
Кресло шевельнулось.
  «Сейчас он повернется »,- почувствовал Ашер, стараясь дышать спокойно.
Кресло разворачивалось, показались небрежно скрещенные ноги в мягких домашних брюках.
Указательный палец коснулся дужки спускового крючка. Так прикасаются к лепестку розы, боясь нарушить нежную гармонию цветка.
Кресло разворачивалось, открывая плечи и лицо, заросшее рыжевато-седыми волосками.
Ашер выдохнул и плавным натренированным усилием стал нажимать на крючок, целясь в место, где должен был появиться лоб.
Он  рассчитал правильно. К моменту, когда голова объекта показалась в центре прицела, палец дожал спусковой крючок . Маленькая черная пантера ожила и напряглась перед прыжком.
  Снайпер сделал все, как должно. Но и в тяжком кошмарном сне Ашер не предполагал увидеть в кресле человека, как две капли воды похожего на него самого. И самое поразительное, что тот, за окном, не был загримированным двойником. Ашер  видел себя, свое зеркальное отражение, со всеми, только ему присущими особенностями. Даже старый шрам на левой скуле был на месте. Человек в кресле пристально смотрел на снайпера.

Ашер непроизвольно содрогнулся. Этого едва заметного движения оказалось достаточно, чтобы пуля, вылетавшая из черного короткого ствола, не вошла между лобными буграми объекта, а ударила в неплотно прижатые створки «трисим» и, срикошетив от мягкого металла, по невероятной траектории вонзилась в широко открытый глаз стрелка. Тело Ашера обмякло, он упал на спину, не выпуская из костенеющих рук снайперскую винтовку. Его умирающий мозг еще успел заметить улыбку сидящего в кресле человека и как он задернул штору на окне.

  Арик проснулся поздно. Его изрядно мутило от выпитого накануне. Шум машин на улице и крики зеленщика из соседней лавки говорили, что день давно начался, но вставать ему не хотелось. В зеркале, висящем у кровати, отражалось помятое лицо со впалыми заросшими щеками. Арик смутно припоминал мало знакомых людей, женщин, с которыми приходилось целоваться, нелепые обрывки разговоров, казавшихся вчера такими важными. И еще тяжелый сон о киллере , погибшем от собственной пули.
 «Ночная дурь выветрится, стоит только захотеть», - убеждал он себя.
Но легче не становилось. Пугающее ощущение обреченности не покидало его.
  - Как там называлась эта винтовка? «Тавор».. Почему «тавор»?
Он вспомнил, как из широко открытого глаза наемного убийцы вытекала густая темная кровь.
  - Доброе утро, страна! С кем это ты разговариваешь, жалкий алкоголик? – спросила Вики из соседней комнаты.
  - Ну и как разошлись вчера, мирно? – поинтересовался Арик, пытаясь закурить.
  - Куда уж, как мирно ! В третьем часу ночи угомонились, а могли и до утра , если бы соседи полицию не вызвали.
  - Серьезно? – вяло удивился Арик. – Ну вы даете…Подарки хоть были?
Вики показалась в дверном проеме.
  - Бутылки они принесли,- сказала она, поджав губы. – И еще привели каких-то крашенных потаскух.
  - А что за коробка стоит рядом со шкафом?- спросил Арик . Странно, как он не заметил ее раньше.
  - Наверное, гости оставили.
Упаковку из плотного картона украшала яркая наклейка , изображавшая алое любящее сердечко.
  - Ты не против того, чтобы я открыла?
Вики разрезала клейкую ленту и сняла крышку.
В коробке, свернувшись калачиком, уютно дремала снайперская винтовка. Солнечный блик подрагивал на упругом полированном теле.
  - Боже мой,- Вики опустилась на стул. – Что это?!
  - Разве не видишь, - ответил Арик глухо. – Маленькая черная пантерка по кличке «тавор». Нуждается в теплом доме и ласковых руках.



*голанчик – солдат бригады «Голани».

Фонари. Снегопад.
Зимним вечером ботиночки скрипят.
Две цепочки следов
По тропинке убегают в темный сад.

Двадцать лет мы вдвоем
По дорожке непроторенной идем.
Чтоб не сбиться с пути,
Все расчеты оставляем напотом.

Мы идем налегке.
Согреваю твои пальчики в руке.
Двадцать будущих лет
За деревьями таятся вдалеке.

Света сноп.
Ветер в лоб.
Посреди дорожки намело сугроб... 

Деревянная нога.

Деревянная нога стучит по доскам, 
Ходит палуба под нею ходуном.
Деревянная нога ступает жестко
В кабаках, залитых кровью и вином.

Э-ге-гей,
Деревянная нога,
Э-ге-гей,
Стынут жилы у врага.

Деревянное бедро не тонет в море,
Деревянную пяту не мучит дрожь.
Деревянную стопу  не переспоришь, 
С деревянною ногой не пропадешь.

Деревянная нога не отступает,
И отчизну не продаст втридорога.
Деревянную, ее не подкупают,
Неподкупна Деревянная нога.

Э-ге-гей,
Деревянная нога,
Э-ге-гей,
Стынут жилы у врага.




Песня Русалки.

Когда свирепый ураган
Ломает корабли,
Русалки, изогнувши стан,
Ждут сыновей земли.

На дне морском
Наш тихий дом, 
На самом дне морском.

Их руки белые нежны,
Открытые уста
Для поцелуев рождены, 
Постель, как снег, чиста.

Бороться слабому грешно
С изменчивой судьбой.
Меняй дырявое сукно
На вечность и покой.

На дне морском
Наш тихий дом, 
На самом дне морском. 


Песня Моряка.

Пошла грот-мачта под топор
И парус сшит из дыр, 
И бешеный воды напор
Бизань переломил.

И караулит старый враг
У Чертовых Вершин...
Не обойти его никак,
За нашу жизнь дают пятак!
Прощай, малютка Джин.

Но моряку резон какой
Иметь смиренный вид?
Коли потеть в аду парной, 
Так чтоб не мучил стыд!

Поднят видавший виды стяг.
С пробитою кормой,
Хоть негодяй, но не дурак, 
Идет ко дну морскому враг!
За ним моряк лихой. 


Романс.

Дженни, друга проводи до самого порога ,
Моряка зовет опасная дорога.
На ветру слезятся синие глаза,
Я гляжу взволнованно назад,
Где плющом увитый старый дом
И твое окно.

Дженни, пушки изрыгают яростное пламя,
Но трепещет гордо боевое знамя.
На ветру натянуто оно.
А ночами снится мне одно:
Там плющом увитый старый дом
И твое окно.

Дженни, грудь пронзит клинок в урочную годину,
Тело моряка погрузится в пучину,
Ляжет тихо на морское дно.
Увидать ему не суждено
Место, где заброшен старый дом
С выбитым окном. 



Остров Сокровищ.

Мощной грудью дышит Океан,
Солнце село в голубой туман.
Остров там лежит,
Я твердо это знаю,
Жаль, что лишь во сне его встречаю.

Там ветра пьяняще солоны,
В скалы шлют крутой удар волны.
Пены белый шлейф
К утесам долетает,
Брызгами алмазными сверкает.

Если ты надежду сохранил,
И любовь не предал, не убил,
В дальний путь спеши -
Вдруг счастье улыбнется,
Островом сокровищ прикоснется. 

Растаяли шаги в ночи,

Впитала скатерть сок с мартини.

Но две оплывшие свечи

Еще мерцают на камине.

Осколки давешних речей

Еще скрипят под каблуками.

И взоры пламянных очей

Туманяться в зеркальной раме.

Когда окончен званный пир

И умолкают пересуды,

Нас окружает сонный мир

С горой невымытой посуды.

Мы настороженно молчим,

Прислушиваясь к плачу где-то.

Мы – две неновые свечи,

Что не погаснут до рассвета.